Леонид Давыдов (davydov_index) wrote,
Леонид Давыдов
davydov_index

Классика юмора на ночь глядя.

АУКЦИОН

В ясное летнее утро уселся я в экипаж, который должен был доставить меня в Евпаторию.

Кроме меня места в экипаже были заняты: 1) прехорошенькой жизнерадостной белокурой дамой, в которую я, после двадцатиминутной внутренней безмолвной, но ожесточенной борьбы с самим собой, - тихо влюбился; 2) молодым развязным господином чрезвычайно активного вида.

Моя мужественная борьба с самим собой продолжалась все-таки 20 минут, а этот молодой человек безо всякой борьбы, в первые же две-три минуты всем своим поведением показал, что отныне единственная цель, единственное устремление его жизни - белокурая дама, - и ни на что другое он не согласен.

Тут-то и вышло между нами состязание, которое

так блистательно завершилось битвой на аэроплане.

_________________________

Надо сказать, что вообще женщины - прехитрое, проклятое бабье, и почти всю жизнь они устраивают свои делишки по принципу аукционного зала.

Предположим, существует в природе металлическая резная ваза для визитных карточек. Никому в мире она не нужна, и ни одному человеку в подлунной не пришла бы в голову малая мысль зайти в магазин и купить ее.

Но ее выставляют в аукционном зале; вы и тут все-таки не обращаете на нее никакого внимания, пока аукционист не провозгласил магического: "Кто больше?"

- Сто рублей! Кто больше?! - орет аукционист.

- Полтораста, - говорит ваш сосед.

Вы вдруг загораетесь ("Если он хочет ее приобрести, то почему и мне ее не купить?") и бодро перебиваете:

- Сто семьдесят!

Сосед делается похожим на горящее полено, на которое плеснули керосином:

- Сто девяносто пять!!..

- И пять!!..

И пошла потеха.

И кончается потеха тем, что вы отдаете все, что имели за душой, за вещь, о которой десять минут тому назад у вас и грошовой мыслишки не было... Тащите ее домой, а в голове начинает ворошиться мысль, складывающаяся в знаменитую фразу крыловского петуха:

"Куда она? какая вещь пустая".

Вот так же и дамы. Они живут по принципам аукционного зала: если человек один, он, может быть, и не посмотрит, а если двое - тут-то в самую пору и крикнуть:

- Кто больше?!

Конечно, эта фраза произносится в самом высшем смысле, без всякой меркантильности.

Так у нас и пошло. Когда мы уселись, Голубцов (так звали этого человечишку) заявил, что он счастлив, имея такую визави, и прочее.

Я постарался покрыть его - заявлением, что хотя я и отвык от дамского общества, однако такое общество, как соседка, сократит путь по крайней мере в четыре раза.

Суетная душонка, Голубцов, сбросил с рук довольно крупного козыря, заявив, что, если у нее в Евпатории нет знакомых, он будет счастлив, если его скромная особа и т.д.

А я сразу шваркнул по всем его картам козырным тузом ("Если вам негде будет остановиться, я устрою для вас комнату").

Раздавленный Голубцов увял и осунулся, но ненадолго.

- Я вам должен сказать, Мария Николаевна ("Кажется, так? Мария Николаевна? Мерси! Прехорошенькое имя!")... Итак, я вам должен сказать, что русские курорты отталкивают меня своей неблагоустроенностью. То ли дело заграница...

- А вы были и за границей? (Огромный интерес со стороны Марии Николаевны. Сенсация.)

- Да... Я изъездил всю Европу. Исколесил, можно сказать.

Безмолвное лицо Марии Николаевны, обращенное в мою сторону, так будто бы и кричало: "Кто больше? Кто больше?!"

Я решил закопать этого наглого туристишку в землю, да еще и камнем привалить.

- А вы (ехидно спросил я) в Струцеле были?

- Ну, как же! Два раза. Только он мне, знаете ли, не особенно понравился...

- Кто?

- Струцель.

- А вы знаете, - отчеканил я. - Струцель - это вовсе не город. Это слоеный пирог с медом и орехами.

Молоток аукциониста уже повис в воздухе, чтобы ударить в мою пользу, чтобы тем же ударом заколотить этого слизняка в гроб, но... наглость его была беспримерна:

- Благодарю вас, - холодно ответил он. - Я это знал и без вас. Но вам, вероятно, неизвестно, что пирог назван по имени города. Может быть, вы будете утверждать, что и города Страсбурга нет только потому, что существует страсбургский пирог?! Да-с, Мария Николаевна... В этом Струцеле (Верхняя Силезия, 36 000 жителей) я даже имел одну замечательную встречу, о которой я вам расскажу когда-нибудь потом, когда мы будем вдвоем...

Я был распластан, распростерт во прахе, и колесница победителя проехалась по мне, как по мостовой...

- Значит, вы хорошо говорите по-немецки? - приветливо спросила Мария Николаевна.

- Ну да. Как же! Как по-русски.

"А не врешь ли ты, братику?" - подумал я и вдруг стремительно наклонился к нему:

- Ви филь ур, мейн герр?.. - А? Чего? - растерялся он.

- Это я вас по-немецки одну штуку спрашиваю. А ну-ка, ответьте: "Ви филь ур, мейн либер герр?"

Он подумал минутку, выпрямил свой стан и сказал с достоинством, которого нельзя было и подозревать в нем:

- Видите ли что, молодой человек... Хотя я действительно говорю по-немецки, как по-русски, но с тех пор, как Германия, привив России большевизм, погубила мою бедную страну... я дал обет... Да, да, милостивый государь! Я дал обет не произносить ни одного слова на этом ужасном языке...

- Так вы ответьте мне по-русски...

- Постойте, я не кончил... я дал обет не только не говорить на этом языке, но и не понимать этого языка!.. О, моя бедная страна!..

- Неужели вы так любите Россию? - сочувственно спросила растроганная Мария Николаевна, и ее нежная ручка ласково легла на его лапу...

"Кто больше?!" - вопил невидимый аукционист, а у меня нечем было покрыть: я обнищал.

В это время с небес донесся до нас шум мотора, - и прекрасный, изящный, похожий на стрекозу аэроплан бросил легкую тень на дорогу впереди нас. (О милый, так выручивший меня аэропланчик!.. Если бы у тебя был ротик и если бы это было возможно, я поцеловал бы тебя...)

Все мы задрали головы и стали с интересом следить за эволюциями легкокрылой стрекозы.

- Вы когда-нибудь летали? - обратилась Мария Николаевна... конечно, к нему! Не ко мне - а к нему.

- Я? Всю немецкую войну летал. Ведь я же летчик.

- Что вы говорите! Ах, как это интересно. И вы встречали когда-нибудь в воздухе вражеский аэроплан?

- Я? Сколько раз. Даже в драку вступал.

- Расскажите! Это так интересно... (Руку свою она так и забыла на его лапе.)

- Да что ж рассказывать? Как-то неловко хвастать своими подвигами.

Однако это похвальное соображение не удержало его:

- Однажды получил я приказ сделать разведку в тылу неприятеля... Ну-с... Подлил, как водится, в карбюратор бензину, завинтил магнето, закрутил пропеллер, вскочил на седло - и был таков. Лечу... Час лечу, два лечу. Вдруг навстречу на Блерио - немец. И давай он жарить в меня из пулемета очередями. Однако я не растерялся... Дернул выключатель, замедлил пропеллер, спустился на одно крыло к самому его носу, вынул револьвер, приставил к уху, говорю: "Сдавайся, дрянь такая!" Он - бух на колени: "Пощадите, - говорит, - господин". Но не тут-то было. Я его сейчас же за шиворот, перетащил на свою машину, а его Блерио привязал веревкой к своему хвосту, да так и притащил и немца, и его целехонький аппарат в наше расположение.

Во все время его рассказа наше расположение было прескверное. То есть только мое, потому что глаза Марии Николаевны искрились восторгом.

- Боже, какой вы герой! Скажите, а меня бы вы могли покатать на аэроплане?..

- Сколько угодно, - беззаботно ответил этот храбрый боец.

- А вы меня не разобьете?

- Как в колыбельке будете!

- Впрочем, с вами я не боюсь. Вы такой... мужественный! Когда же вы меня покатаете?

- Хоть завтра. Только жалко, что в Евпатории у меня нет аппарата.

- А вы на всякой системе можете летать? - небрежно спросил я, делая вид, что все мое внимание занято кружащимся над нами аэропланом.

- О, на какой угодно, но предпочитаю Блерио. На этой старушке я чувствую себя как дома.

- Ну, так вам, господа, повезло, - торжественно сказал я, простирая руку к небу. - Дело в том, что у меня в Евпатории есть два совершенно исправных Блерио, только что собранных и проверенных. Извозчик! Мы когда приедем в Евпаторию? В два часа? Прекрасно! До четырех умоемся, переоденемся, приведем себя в порядок, пообедаем, а часиков в пять я вас повезу на аэродром. Сегодня же, Мария Николаевна, он вас и покатает.

Никогда я не видел человека более расплющенного, чем этот жалкий Голубцов.

Он пробормотал, что летает на бензине только фирмы Нобеля: я его успокоил, что у меня Нобель; он протявкал, что нужно еще проверить, какой сегодня ветер. Сколько баллонов (?!)... Я его успокоил, что ветра никакого нет. Тогда он прохрюкал, что для полета нужно специальное разрешение. Я вогнал его на три аршина в землю заявлением, что такое разрешение у меня имеется.

После этого он, подобно тому немцу, невидимо для глаз упал на колени, сдался и просил его пощадить, заявив, что сейчас же по приезде его ждет куча дел и что освободится он только дня через три-четыре и то часа на два... и то едва ли.

Теперь он лежал распростертый у моих ног... А я ходил по нем, как хотел, топтал его каблуками, пинал носком сапога в лживую пасть, и рука Марии Николаевны уже, как хорошенькая ящерица, переползла на мою руку, и уже Мария Николаевна смотрела только на меня и даже чуть-чуть прижималась ко мне, - а над нами парила мощная, так прекрасно выручившая меня птица, и ее огромные крылья, распростертые над нами, будто благословляли нас - меня и Марию Николаевну, Марию Николаевну и меня!!

Голубцов представлял собой бесформенный мешок костей, будто он только что шлепнулся с аэроплана.

Наконец-то невидимый молоток аукциониста стукнул в мою пользу, и я торжественно перед самым носом конкурента мог унести выигранную мною вазу для визитных карточек.

_____________________

Аркадий Аверченко




Tags: Аверченко, чтиво, юмор
Subscribe

Recent Posts from This Journal

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

  • 5 comments